707e326b     

Садур Екатерина - Дед Аполлонский



Екатерина Садур
Дед Аполлонский
Когда мы выходили во двор, дед Аполлонский почти всегда сидел с другими
стариками, если, конечно, не зима. Зимой-то они не очень все выходили.
Только по теплым дням. Я этого деда сразу заметила: он был особенный среди
других стариков. Он был самый старый и всегда отвечал невпопад. Его все
звали дед Тимкин, и только мы -- Аполлон-ский. Его хотелось называть
каким-то громким словом, значительным, чтобы сразу запоминалось среди других
слов. Дед Аполлонский -- и все.
Нам в школе сказали, что со знакомыми надо всегда здоровать-ся,
особенно со взрослыми и старыми, потому что так вежливо. И я здоровалась с
ним за руку, ну и с другими стариками тоже, чтобы никому не было обидно... Я
его еще издалека увижу, так иду, вы-тираю ладонь о платье или варежку
снимаю, если зима. Дед Аполлон-ский первый протягивал мне свою руку в рыжих
веснушках, и я протягивала мою руку тоже, и так мы долго трясли руками; у
деда ла-донь была легкая, как из желтого картона, я думала, он усох от
старости, а рядом старики молча ждали своей очереди.
А у меня была подружка -- Зойка Галкина, она тоже говорила, что дед,
конечно же, заметный; так она подбегала и еще издали кричала: "Здрасьте,
дедушка!", и все деды ей кивали в ответ и протягивали руки -- поздороваться.
Мы с ним здоровались часто, несколько раз в день. Мы сна-чала поиграем
чуть-чуть, потом я Зойке говорю: "Пойдем к деду", и мы идем. Старики сидели
на такой лавке неудобной, без спинки. Там еще большие ребята часто выжигали.
Я как-то подошла к ним, смотрю: они сидят, держат стекло выпуклое, это Кости
Зеленкина было -- у нас его брат в классе учится, -- так этот Костя Зеленкин
говорил, что надо поймать этим стеклом солнце, и если долго держать, то всю
лавку можно сжечь, а если чуть-чуть, то можно писать всякое...
Старики сидели на этой лавке, им было тяжело сидеть, у них были мятые
пальто с кудрявым мехом, каракуль называется. Они курили много папирос, а
дед Аполлонский кашлял от дыма, но все равно не уходил, он хотел со всеми.
Они говорили про болезни и про пенсию, потому что им было тоскливо от их
старости. Они ждали, когда мы бросимся к ним крикнуть: "Здрасьте, дедушка!",
потому что, кроме нас, никто не подходил, правда, еще баба Лена подходила,
но она не считалась, она тоже была старая. Они нас ждали, я знаю.
Я тогда с бабушкой жила, просто мама была в другом городе, но она часто
звонила, почти каждый день. А бабушка мне запрещала грызть ногти, она
говорила, что так некультурно. Я даже этого не замечала, поэтому бабушка
сказала Людмилке, нашей классной: "Сле-дите, чтобы Олечка не грызла ногти",
а Людмилка говорит: "Хорошо! Если я замечу, то буду бить ее линейкой по
рукам". Но бабушка сказала: "Не надо!"
Она еще часто болела. Она мне говорила тогда, чтобы я зво-нила по "ноль
три" в "скорую помощь" и говорила им, что у нее давление. Я всегда ревела,
но я не хотела, чтобы бабушка видела, чтобы ее не расстраивать, поэтому
пряталась в коридоре. Потом приезжали врачи с железным чемоданчиком, вешали
шубы в шкаф и шли в комнату -- делать уколы. Я тогда ревела в их шубы, прямо
в мех, чтобы не было слышно. А однажды одна медсестра вышла из комнаты --
вымыть руки, -- увидела меня и говорит: "Девочка, не плачь в шу-бы и не
грызи ногти!" Они всегда мерили давление бабушке таким специальным черным
ремнем, обматывали вокруг ее толстой руки, накачивали воздух и слушали,
когда щелкнет. Когда щелкнет, такое и давление. Еще они оставляли ампулы от
ле



Назад