707e326b     

Садур Екатерина - Зеленая Бездна



Екатерина Садур
Зеленая бездна
I - ЗЕЛЕНАЯ БЕЗДНА
-- Рябина да водка, вот тебе и вся настойка рябиновая, -- сказала
старуха. -- Прямо в бутылку рябины насыпают и отставляют в темное место. А
клюква с водкой -- настойка клюквенная.
-- А на черемухе бывает?
-- Бывает, -- кивнула старуха. -- Бывает на фруктах, на ягодах --
одинаково хорошо...
Водка да рябина. Закусывали мы в подъезде рябиной. Сначала горечью
водки наполняли рот, простудной, сиплоголосой горечью, а потом -- рябиной.
Рябиновая горечь смягченная, бархатистая.
Поздняя осень стояла на "Пражской" за подъездным окном, но заморозков
не было. Осень стояла, покачиваясь на ветру, срывая последние листья с
мерзнущих веток. Листья сохли и корчились. Те, у которых приподнимались
края, напоминали лодочки или грецкие скорлупки; у немногих края
приподнимались так, что лист закручивался в свиток, остальные лежали
распластанные. Сохли, если было сухо, гнили, если было мокро.
Старухи уже не выходили от холода, сидели у окон на кухне, высматривали
на улице красный платок почтальонши, разносившей пенсии по девятым числам.
-- Опять нет надбавки?
-- В следующем месяце обещают, -- привычно отвечала поч-
тальонша.
-- Сама давно на пенсии, а все по квартирам ходишь.
-- Хожу, пока ноги носят. Сейчас на пенсию не проживешь.
-- Жизнь дорогая, -- вздыхала старуха.
-- Смерть дешевая, -- отвечала почтальонша.
-- Не посылает Бог смерти.
-- Не посылает...
И обе замолкали. Почтальонша уходила в тоске, старуха оставалась
тосковать.
Старухи тоскуют оттого, что им близко умирать. В юности они думали,
какая будет жизнь, в старости -- не сколько осталось жить, а сколько
осталось до смерти дней, ночей, недель, в которые слились длинные дни и
ночи. Старухи не знают юности, они забыли, что она у них была.
У стариков должна быть общая одежда, но не одна на всех -- ты поносил,
а теперь моя очередь (старики любят донашивать), -- а специальная одежда без
признаков пола. Наряди старика в юбку и вытянутую кофту, а старуху наряди в
помятые брюки, в несвежую майку в желтых пятнах табачных плевков и в пиджак
такого пошива, который скроет ее впалую грудь, -- и все решат: вот идут
старик и старуха, и никто не подумает, что ранним утром, трясясь и кашляя,
они перепутали одежду.
Вот о чем я думала, пока выписывала осень. Осенью я еще помнила лето,
но постепенно память о нем засыпала, а если вдруг пробуждалась, то резко и
неожиданно от случайного звука или запаха. От свиста электрички на станции
Покровское я вспоминала поезд "Москва--Симферополь" с душными остановками по
дороге в Крым, когда весь городок выстраивается вдоль перрона продавать
кефир и минеральную воду в проносящиеся поезда, а ближе к югу -- ведрами
предлагать алычу и абрикосы. Но остановки настолько коротки, что только и
успеваешь спросить: "Почем?", как поезд трогается, не дослушав ответа. До
конца перрона тянется желтая полоса старушечьих ног в стоптанных тапках, и
ситцевые подолы, спрятав колени, нависают над ведрами фруктов.
А нашим старухам некуда выйти с кефиром, в Москве кефира не надо,
поэтому с утра они садятся по переходам метро просить надбавку к пенсии, а к
вечеру возвращаются в маленькую квартиру на "Пражской".
Запах после дождя, особенно вечером, в теплую погоду, говорил о том,
что вот-вот начнется море, а близость сада и железной дороги и даже иногда
случайный плеск воды еще раз подтверждали предчувствие. Но море все никак не
начиналось, один только машинист в пустой электричке объявлял: "Стан



Назад